Человек на лоне природы

Об особенностях поэзии Багаудина Узунаева

В последнее время дагестанская поэзия мало радовала своих любителей интересными и содержательными новинками. Возможно, это объясняется переходным периодом, который дагестанская литература переживает вместе с другими литературами России. К тому же она год от года переходит на русский язык, становится русскоязычной, что тоже, конечно, не способствует стабильному ходу литературного процесса.

В самом деле, полку нерусских поэтов, пишущих на русском языке, все прибывает, соответственно, убывает полку поэтов, пишущих на своем родном языке. По-видимому, такие сложные процессы не могут произойти быстро и безболезненно. Выигрывая в чем-то (в данном случае — в новых художественных средствах, в обретении более массовой аудитории и т.п.), дагестанская литература в чем-то, наверное, и теряет. Например, вместе с оттесняемыми на обочину культурной жизни местными языками — безвозвратно теряется художественное богатство этих языков. Это отдельная проблема. Мы сейчас не об этом. Скажем просто: дагестанская литература переживает сегодня не лучшие времена...

К числу редких исключений, на мой взгляд, принадлежат две книги кумыкского поэта, пишущего на русском языке, Багаудина Узунаева. Это книга лирических стихотворений «Анатомия грусти» (автор снабдил ее альтернативным названием «Терапия судьбы»), и книга басен «Выбор есть». Как исследователь, изучавший творчество Багаудина Узунаева, я могу уверенно сказать, что эти две книги являются как бы итоговыми для этого автора: в них различные тематические, стилистические, формальные и, конечно, идейные поиски поэта нашли свое достаточно полное воплощение. Читателя, возможно, удивит, что мы относим к итоговым два противоположных жанра поэзии — лирику и басню. Но меня это не удивляет, потому что, анализируя книги Узунаева, вышедшие в разные годы, я заметила, что даже уже в ранних, наиболее лиричных стихах поэта, там-сям пробиваются ростки рационального, морализаторского, сатирического характера. А отсюда уже рукой подать до басни с ее нравоучительным пафосом и карикатурным изображением людей и ситуаций.

Вот, к примеру, стихотворение «Елка», которое поэт разместил в нескольких своих книгах. Каждый раз оно в той или иной мере менялось, обрастало новыми деталями, нюансами. Но в плане идейной направленности оно осталось таким же, каким было в первом сборнике Б. Узунаева «Эскиз» (1981):

Лисенок замер на дороге,
Присел, и слух насторожил
И заворочался в берлоге
Лесного царства старожил.
И тень, подобно привиденью,
Плашмя легла на ватный снег,
И вслед за вытянутой тенью
Вдруг появился... человек.


Это стихотворение особенное в поэзии Узунаева, оно — одно из таких, в котором, на наш взгляд, заданы ее основные идейные и художественные направления. Конечно, творчество поэта 80-х годов и 2000 тысячных отличается, но почерк узнаваем.

В этом стихотворении («Ёлка») звучит тема двух вечных антагонистов — человека и природы. Это особенно важно подчеркнуть потому, что далеко не все поэты противопоставляют природу и человека. Чаще всего поэты обращаются к природе как к источнику красоты, совершенных линий и форм как растительного, так и животного мира. Когда же поэт противопоставляет природу и человека, когда указывает на их не вполне мирные отношения, то это, на наш взгляд, в свою очередь указывает на склонность поэта не столько срисовывать действительность, тем более, подражать ей, фиксировать ее яркие моменты и фрагменты, сколько пытаться раскрыть их суть и тайну. А это уже совсем другая история... Конечно, пытаться проникнуть в тайны реальности и действительно проникнуть в них — это далеко не одно и то же, но само стремление работать со словом именно для такой цели — нельзя не отметить.

В самом деле, отношения природы и человека всегда были непростые: человек всегда стремился к господству над нею. Та сопротивлялась, как могла, как умела... Сегодня уже человек сам обороняется от атак природы, ему приходится искать убежище от буйства природы, ее катаклизмов и бурь...

В стихотворении взят, схвачен, зафиксирован момент, когда человек своим поведением как бы заложил зерна будущих конфликтов с природой. Но здесь есть своя особенность: причина будущего антагонизма поэтом антропологизирована, их взаимоотношения переданы как бы в измерении человеческих эмоций. Речь идет о таком важном в мире человеческих отношений деянии, как обман доверия. Человек обманул доверие ёлки, но понятно, что она в данном контексте выступает как символ природы в целом.

Появился он там неспроста, как он чаще всего и появляется на лоне природы — он несет елке-лесу-природе угрозу... Кстати, сначала эта угроза слышна в самом движении звуков в строфе. Вскоре мы убеждаемся, что слух не обманул нас — мы воочию видим, что человек действительно явился в лес не с добрыми намерениями.

И, осмотрев хозяйским глазом
Заиндевевший за ночь бор,
...Он полушубок скинул разом
И над собой занес топор —
...И вскоре, вырубив под корень,
Он поднял ёлку на плечо«.


Здесь я бы обратила внимание читателя на слово «по-хозяйски», которое несет в себе два смысла: производное от «хозяин», «властелин», и «хозяйство», некое место, куда человек все несет и все там складывает, и где, по известному присловью, все пригодится. Можно подумать, что поэт однозначно становится на сторону природы, что она здесь лицо страдательное, пассивное, а человек, наоборот, агрессивен, он наступает на природу, отвоевывая у нее ее пространство...

Что же делает герой Узунаева с ëлкой?

Устав от тусклых дней угрюмых,
Под нею дети в Новый год
В звериных масках и костюмах
Веселый водят хоровод"...


А что же потом, неделю спустя?!

... Прошло не более недели,
И вышло, что она права:
Ее разули и раздели,
И порубили на ... дрова«.


Поэт в ходе наших встреч для подготовки этой статьи говорил мне, что слово «порубили» он готов был заменить на «порубали», что лучше передает насильственный характер действия человека в отношении по-детски наивно доверившейся ему елки. Но не сделал этого, лишь опасаясь слишком акцентированной негативной оценки человека. Ему хотелось соблюсти нейтралитет, равноудаленность от обоих персонажей, что, как ему казалось, должно выразительней передать читателю картину разыгравшейся на его глазах трагедии.

Это впечатление верное, но, как я убедилась, сравнивая разные варианты этого стихотворения — в более позднее время оно несколько уменьшается, юношеский максимализм, который виден в первом, детском варианте, в более поздней книге уступает место зрелому отношению к жизни, со всеми ее несправедливостями, обманами и насилием...

Конечно, поэзия не умещается в рамки экологии, да и напрямую на защиту природы она обычно не встает, но она может указать на такие аспекты природных явлений, которые неминуемо выводят нас на осмысление экологических проблем. Приведем несколько примеров.

Зима... Уже почти полгода
Зима. Ни встать, ни распрямиться...
Природа, а точней погода,
Вовсю над смертными глумится...

(«Заметки о природе»)


Природа — «глумится»? Ведь до сих пор мы природу иначе, как «мать» не называли. Мать не глумится над своим чадом, это может делать мачеха, да и то не каждая. Значит, что-то расстроилось в их отношениях? Что-то произошло?

Но природа не ограничивается тем, что испытывает человека «зимой» — холодом. В ход идет и жара, зной...

Жара, жара ужасная, хоть плач.
И, плюнув на подспудную боязнь,
Я Солнцу заявляю: «Ты — палач!
Ты превращаешь жизнь в сплошную казнь...».
Но Солнце даже бровью не ведёт.
Не слышит...Видно, уровень не тот...

(«Эпическая жара»)


Кстати, прошлогодняя аномальная жара — с затяжными лесными пожарами, сгоревшими дотла деревнями в российской глубинке, удушливым смогом над самой столицей России — делают эти строки, написанные гораздо раньше, довольно актуальными, чтобы не использовать слово «пророческими». Еще менее хотелось бы, чтобы сбылись строки другого, вполне апокалиптического стихотворения Узунаева, которое я хотела бы процитировать целиком:

Не новость, что любое прегрешенье
Выходит боком... Раз приснилось мне,
Что грозным Богом принято решенье
Прервать всю эту ложь и мельтешенье
И ад устроить — прямо на Земле.

Как говорят, не отходя от кассы...
Не ведая, что близится беда
Людские массы, нации и расы
Развратничали, ели, пили, лясы
Точили... В общем, жили, как всегда.
Не рев трубы, не звук небесной лиры
Взыграли, возвещая Судный день,
Не плотным строем двинулись вампиры.
Нет, просто сквозь озоновые дыры
Зной заструился гуще, стала тень

Бледней... Рубаху мокрую снимая,
Промолвил пахарь, пот смахнув рукой:
— Не утро — ад! Вот-вот сойду с ума я...
Ну и жара! Клянусь, в начале мая
За столько лет не помню я такой.

Ученый муж в тиши лабораторной
Вникал через точеное стекло,
В мир вечных форм, не наш,
не иллюзорный.
И вдруг — ox! ox! — какой-то пленкой черной
Ученый взор его заволокло.

Смеялась мать, гордясь дитятей бодрым,
Но что с ним? Задохнется он вот-вот.
Горячий лобик прямо в кровь разодран.
И мать вопит и бьет себя по бедрам:
— Сюда, сюда! — зовет она, зовет.

Зовут, зовут и прочие иные.
Одежды рвут. Спасаясь от жары,
Канавы ищут, ямы водяные,
Но лопаются души ледяные,
Как волдыри, как детские шары.

Кругом хаос, смятенье, мельтешенье,
Фрагменты риз, разодранных волос...
— За что? За что мы сделались мишенью
Небесных стрел?..
— За ваше отношенье...
Но тут мое виденье прервалось.

Но, думаю, не трудно догадаться
“За что...”. Повсюду слышу я молву,
Что гром с небес вот-вот готов раздаться,
Что страшный сон мой может оправдаться.
Неужто так? Неужто наяву

Увижу я, как ползая по суше,
По-лягушачьи дрыгаясь в воде,
Купаясь в смертоносном этом душе,
С комичным треском лопаются души,
Как тараканы на сковороде?
Неужто?..


В этом стихотворении, как нам кажется, антагонизм между человеком и природой, пунктирно намеченный в цитированной выше «Елке», получил свое полное развитие. А то обстоятельство, что природа действует тут не сама по себе, а с санкции Бога — вводит в идейный багаж стихотворения мощный религиозный аспект. О религиозности поэта можно было бы много тут писать и говорить, но это уведет нас далеко в сторону. Вкратце можно сказать, что для его мировоззрения характерен, как минимум явный пантеизм. А как максимум? Может, на это ответит следующее стихотворение.

Когда в нас болью тяжеленной
Метнет незримая праща, —
Мы обращаем взор к Вселенной,
Глазами Господа ища.

А ближний? Ближний и бездушен,
Да и бессилен, от того,
Что навалилось двадцать дюжин
Житейских бед на самого...

И побеждает старый навык:
Опять с мольбой — и я, и вы —
Мы воздеваем руки наверх,
К Вселенной, к Богу... Но — увы:

Уста их также безответны
И вот степенно, не спеша,
Как Эмпедокл к обрыву Этны,
Подходит к вечности душа...


Поэт за тот срок, который разделяет первую его книгу от более поздних, как бы пережил нечто такое, что поубавило его юношеский пыл, и он теперь чаще занимает позицию наблюдателя, чем участника событий, он все чаще автор своего произведения, чем ее герой. В его стихах появляется больше вопросов. Причем вопросы эти такие, что простых ответов на них нет, да и ответить на них может только сам поэт.

Только мне ли кумекать о вечном,
Если я объясню черта с два,
Для чего в этом городе встречном
Очутилась моя голова?
Для чего меня вырвало с корнем,
И погнало по свету, как лист?..


Это про Вильнюс, про Литву, где поэт провел довольно значительный отрезок жизни, и, разумеется, создал цикл стихотворений, посвященный этой прекрасной земле, или, как любят говорить сами литовцы, краю...

Осень светится в вильнюсских кронах...
И, почуяв начало конца,
Листья падают с веток ядреных,
Разбиваются, словно сердца.

Опадает отжившая флора,
На прохожих, на шляп череду,
На сутулую будку суфлера
Перед ветхой эстрадой в саду.

Осыпает перила, ступени
Ржавых лестниц, ротонд купола,
Старый мост, что несет в отупенье
На себе человечьи тела...


Этот цикл, названный поэтом «Литовский экзерсис», небольшой по объему, но он в полной мере передает весь трагизм человека, оказавшегося в роли «пилигрима», которые, как мы узнаем из цитированного стихотворения, «в Литве не в чести». Отсюда нота обиды, сарказма в отношении края, который, хотя и принял поэта, тем не менее, остался равнодушен к переживаниям его душевной жизни.

«Людна» — значит, «грустно» по-литовски...
Это мне понравилось чертовски:
Там, где людно чересчур бывает —
Лично мною грусть овладевает...
Я привык от шумных, грустных будней
Укрываться в месте побезлюдней.
Но демографического взрыва
Древний Вильнюс избежал счастливо:
Улицы его вполне пустынны,
Пешеходы неприлично чинны,
Транспорт — бесподобная порода! — 
И не отличишь от пешехода:
Тотчас же при появленье вашем
Тормозит, мол, проходите, прашом!
Отчего же, вот что любопытно,
Даже если ни души не видно,
Даже если пусто абсолютно —
Отчего так людна, людна, людна?...


Первое появление в местной печати стихотворений Багаудина Узунаева сразу же обратило на себя внимание дагестанских критиков. Прежде всего, бросалось в глаза то, что юноша, не являющийся по происхождению русским, тем не менее, достаточно полноценно выражал свои эмоции и мысли на русском языке. И в этом отношении тоже очень показательно стихотворение «Ёлка»: оно включено в первую книгу поэта («Эскиз», 1981 год) и в одну из последних, названную им «Попытка быть» (2004 год). Хотя стихотворение претерпело некоторые изменения, в целом оно почти такое же, как было написано впервые, более 20 лет назад. Это, на мой взгляд, говорит о том, что приемами поэзии Багаудин Узунаев мастерски владел уже в начале своего творчества. Это легко проследить на примере стихотворения «Дербент», которое также относится к «кочующим» стихам Б. Узунаева, переходя из книги в книгу.

Закат зиял... За красным косогором —
Дербент... Он от жары совсем размяк.
И свысока, влюбленные в размах,
Глядят вершины дымные с укором

На суету... На море поневоле
Чуть заостренный профиль валуна
Луны коснулся белой, и луна
Вдруг задымилась сгустком канифоли.


Для этого варианта стихотворения характерно большое внимание к технике, к формальной стороне. В самом деле, рифмы «размяк» и «размах», «луна» и «валуна», «поневоле» и «канифоли» можно без преувеличения назвать яркими, впечатляющими... В последующих вариантах стремление к техническому совершенству уже не столь заметно.

Зиял закат... В пыли возились дети,
Рядком сидели старцы вдоль стены.
Смотрел художник в шортах и берете
На город сверху, как из глубины.
И подчиняясь тихому экстазу,
Сказал, не обращаясь ни к кому:
— Тут много есть, чем насладиться глазу...
— И глазу, — он поправил, — и уму...
Дух города — я вижу тайным взором —
Парит и смотрит с болью и с укором
На лоскуты роскошных новостроек
Над миром грязи, мусора, помоек,
На тесноту дорог и площадей...


Как видим, от блестящих рифм «канифоли» и «поневоле» не осталось и следа. Зато появилось почти прозаическое внимание к обстановке, к деталям. Более того, появился новый персонаж, которому автор передал инициативу высказать мысли, которые в первых вариантах высказывал — прямо или косвенно — сам автор. Почему? Может быть, эти мысли слишком экстравагантны, чтобы говорить от своего имени? Или мы тут имеем дело с персонификацией неких общих, хаотических форм мышления? Или это поиск более выразительных средств для передачи усложнившегося замысла стихотворения?

Может быть, ответ мы найдем, сопоставив разные варианты этого стихотворения?

Да, во всех трех вариантах описывается история города. Но в последних двух вариантах автор описал ее более подробно, чем в первом:

I вариант.

«Врата Востока. Память о былом,
О многих верах, расах и культурах,
Скиф и хазарин, перс, араб и турок
Шли через эти двери напролом...»

II вариант.

«Когда-то был Дербент военным штабом,
Откуда шли хазарин и кипчак
Тягаться мощью с мстительным арабом...»

III вариант.

«Вернуться бы в ту пору хоть на миг,
Когда он был, Дербент, военным штабом,
Откуда шли хазарин и кумык
Тягаться мощью с мстительным арабом...»


В первом и во втором вариантах автор как бы вспоминает о том, что был когда-то город Дербент военным штабом, кто шел через его двери напролом и т.д. А в третьем варианте автору хочется вернуться в ту пору хоть на миг. Да, здесь уже чувствуется разница. Ему не достаточно того, что он прочитал в книгах об истории города, он хочет хоть на миг увидеть это своими глазами, по-настоящему почувствовать, ощутить хоть одно мгновение жизни исторического города.

Заканчивает стихотворение Узунаев так:

I вариант.

Смеркается...
Сутулится в мольбе
Нарын-Кала, наивно прошлым бредя.
С горы художник в шортах и в берете,
Спускается — под мышкою мольберт.
Мятежный и неистовый, как царь
Эдип — уходит, сам с собою в ссоре...
Впадая в сон, ворочается море,
И стоя спит на улице фонарь«.

II и III вариант.

«Смеркается... Сутулится в мольбе
Нарын-Кала, хазарским прошлым бредя.
С горы художник в шортах и в берете
Спускается... Под мышкою мольберт.
И Солнце-Гюн — горячее, как царь
Атилла — блекнет, утомясь от распрей.
Вздыхает мгла. Ворочается Каспий
Да стоя спит на улице фонарь».


В первом варианте стихотворения поэт сравнивает художника, который спускается с горы, с царем Эдипом. Художник такой же мятежный и неистовый, как царь, и уходит с самим собою в ссоре. А во втором и третьем вариантах — мы видим сравнение с другим царем — с Атиллой, но сравнивается с ним уже не художник, а Солнце, которое автор через черточку снабжает кумыкским переводом этого слова «гюн», которое перекликается с именем народа гуннов, вождем которого являлся Атилла.

Приведенных примеров, возможно, недостаточно, чтобы передать весь тот сложный путь эволюции творчества Б. Узунаева, но в основном, как мне кажется, он должен быть ясен читателю. Не знаю, насколько это является частым явлением в истории литературы, но в случае с творчеством Б. Узунаева наглядно видно движение этой эволюции от пейзажной лирики к лирике душевной жизни поэта, к описанию встреч его души с бытием, с его красотой и уродством, блеском и нищетой... Мне кажется, что поэзия Б. Узунаева эта есть хроника этих встреч, фиксирование моментов и мгновений открытия мира, узнавания его тайн и секретов. А отсюда же рукой подать до лирики, до поэзии, которую мы называем философской, нацеленной на осмысление мира, проникновение — слой за слоем — в его заветные тайны, в его суть.

Другим направлением развития творчества Б. Узунаева можно назвать его деятельность в басенном жанре. Тут нашел свое выражение мотив, на который я обращала внимание читателя в самом начале — мотив противопоставления природы и человека, критическое отношение к человеку, требовательность к нему, к его внешним и внутренним чертам и свойствам.

Басня является жанром, который, в отличие от лирики, активно участвует в попытках исправить мир и людей. Перспектива, что кто-то возразит, мол, посмотри сначала на себя — еще никого не останавливала в стремлении исправить этот мир. Не остановила она и Б. Узунаева — он, похоже, не потерял юношеского пыла, который заставляет нас верить в возможность исправления мира и населяющих двуногих существ. Я знаю, что в дагестанском книжном издательстве находится готовая к изданию книга проза Б. Узунаева, она включает в себя первую часть трилогии «Трое неизвестных», несколько рассказов и эссе. Потребность от малых, лирических форм перейти к более крупным — тоже, на мой взгляд, была видна с первых шагов этого автора на литературном поприще. Стихотворения «Попытка быть», «Дербент», «Вещи не в себе» и ряд других стихотворений являются, по существу, стихотворными рассказами. Поэтому не удивительно, что от стихотворных рассказов он перешел к рассказам в прозе.


Рассказать о статье


Вернуться к списку материалов