Примета войны

Мы сполна принесли горя друг другу. Пришло время оставить оружие. Не нужно стрелять в живых, чтобы связаться с мертвыми.

Артур ЧЕРНЫЙ, писатель, участник боевых действий на Северном Кавказе Наверное, каждый, кто еще помнит школу, помнит и старое 9 мая — торжественную линейку, с обязательным присутствием ветеранов. Их скромный, редеющий строй, ранние простые цветы и мрачные рассказы у классной доски. У каждого ученика был этот день. Вот и впереди моей парты когда-то стоял ветеран. Держал слово об Отечественной войне. А вот пробежало недоброе время, и однажды на опустевшее его место вышел я сам. Вышел рассказать детям о чеченской войне. И много было вопросов, и я ни разу не сбился с ответа. Но один, на который я не нашел даже слова, был вопрос от учительницы: «Почему нам нужно дружить?»... За эти годы, что прошли после Чечни, я много слышал речей предлагавших, как нам нужно дружить. И часто фальшивил очередной, работавший на публику, демагог. Потому из тех, что стояли у микрофонов, немногим досталось настоящей вражды. А что они, не знавшие горя, могли знать о дружбе меж старых врагов? Что хотели нам предложить?.. И только немногие, кому сполна перепало беды, умели говорить правду. Да, вот — подлый закон — их мало, кто слушал. ...Каждый год 9 мая первой среди других проходит по парадной площади ветеранская наша «коробка»: сборная из «афганцев», «чеченцев», «таджиков», «абхазов»... В камуфляжах, с наградами, в беретах десятка цветов, с нашивками и значками, по которым у каждого можно прочесть боевые пути. Это единственный день, когда мы счастливы тем, что пришлось пережить. Счастливы Афганистаном, Таджикистаном, Чечней и Абхазией. Это они вывели нас на этот Парад. И мы горды, что нашлось, кому заменить постаревших солдат Отечественной. Проходит Парад и у нас всегда одно место сбора — городская набережная Енисея, где по случаю праздника любому доступен шашлык, водка и танцы. Мы снова вместе, бывшие офицеры и бывшие рядовые, кто давно не делится по погонам. Но идет день, и понемногу пустеют столы. Расходится по семьям да по делам ветеранская наша «коробка». Вот и я покидаю кафе, чтобы побыть одному. Нет, меня не тянет на воспоминания, и я не собираюсь огорчать ими день. Мне нужно просто оторваться от стопки, чтоб еще дотянуть до салюта. Я сижу на лавке в каком-то дворе и не обращаю внимания на прохожих. И совсем ни на что не смотрю, кроме собственного ботинка. Подходят какие-то мужики, пытаются что-то спросить, и уходят, не дождавшись ответа. «Ботинки чёрные... Один чёрный и второй чёрный...», — молча рассматриваю я свои ноги. Рассматриваю, пока не слышу негромкое: — Пёс... Не шутка, не оскорбление, не оклик собаки. Забытый пароль, который давно не произносится вслух. Я поднимаю глаза — напротив сидит чеченец. Я узнал его сразу, не спрашивая о нации. Да и кто бы другой мог назвать мое «имя»? Он курит на лавке, спокойно расставив колени, и еще раз бросает взгляд на мой правый рукав — тряпичный шеврон: оскаленная голова пса с надписью под клыками: «Бешеные Псы 74 ББР» — старая примета войны. — Перебрал? — прищуривается чеченец. — Нет, — прихожу я в себя, не понимая, откуда он взялся. — А, ты, тут... чего? — догадываюсь я до конца, кто он такой. — Мой двор. Мы молча смотрим мимо друг друга. — Когда воевал? — нарушаю я тишину. — Деды наши воевали, — вздыхает он. — А мы, так... дрались в своем доме... — Как жив остался? Он улыбается, и глубокие морщины бегут по не старому еще лицу. Молча, отказав в ответе, он спрашивает другое: — Как в жизни устроился? И мне проще сказать правду, чем врать: — Не устроился... Чеченец снова молчит. Невысокий, черноволосый, он медленно перебирает в руках зажигалку и, будто забыл, что здесь не один. И вот, словно в пустыне, роняет в пространство: — Мой дед однажды сказал: «Много кого погубила война. А мне подарила жизнь. Подарила мне жизнь... Живи теперь, если сможешь...» Я много лет не понимал его слов. Понял теперь... Он поднимается, чтобы уйти. — С праздником... русский, — не знает он имя. — С праздником, — говорю я, продолжая сидеть. Мы расстаемся, не подав друг другу руки. Я возвращаюсь в кафе, где все, кто еще при сознании, слушают музыку или друг друга. Сажусь за стол и пересказываю эту историю. И каждый с вниманием дослушивает ее до конца. — Это хорошо, что вы здесь, а не там повстречались, — уверенно замечает один. — А у меня по-другому случилось, — задетый поднятой темой начинает второй. — С русским я встретился. Он, это, наемником... За деньги стрелял, понимаешь... По своим, — нервно стучит он пальцем о стол, — мол, хорошо, заработал... Сволочь. С нашего города. По пьянке проговорился в одном кабаке... Убить надо было. Да я бы не справился. Бык двухметровый... Потом был салют, потом мы ходили за кем-то в милицию, пили с ним за свободу, нагрубили охраннику в магазине, нас не пустили на дискотеку, мы спустили всё до копейки и, потерявшись в городе ночью, легли в парке на лавках, а, чтобы не было стыдно, разбили над собою фонарь... Мы раз в году собираемся вместе и можем себе позволить быть пьянее вина.А потом я вспомнил нашу встречу с чеченцем. Вспомнил однажды и больше не забывал. ...Как нам с ними дружить? Не знаю. И не могу дать на это ответ. Но мне кажется, пришло время забыть это прошлое. Забыть, как бы не было больно, обидно и тяжело. Сохранить его лишь для себя. Пусть это останется в каждом, и не прорвется наружу, при встрече с другим. Пускай мы, русские и чеченцы, еще не подаем руку друг другу, но уже можем разойтись с миром в одном дворе. Потому что через много лет нашли в себе силы отказаться от прошлого. Потому что поняли, что нужно навсегда с ним покончить. Чтобы оно, и без того живя в настоящем, не проползло в будущее и не обратилось в вечный кошмар. Мы сполна принесли горя друг другу. Сполна увеличили свои кладбища. Мы каждый доказали себе, что не перевелись воины среди наших наций. И целое поколение уже выросло на этой беде. Уже наши дети берут в руки оружие, чтобы выстрелить там, где не успели отцы. Уже открыты библиотеки, открыты музеи об этой войне. Где ложь заменила правду, а правда не может без лжи. Уже не доискаться, из какого источника родилось столько ненависти друг к другу. И, как само слово «Чечня», сравнялось со «страхом», со «смертью», с «несчастьем». Нет, я не предаю мертвых. И не забуду ни одного, кто завещал нам, живым, быть достойным их памяти. Но чаша мести уже полилась через край. Уже за каждого, кто в земле отомстили по тысяче раз. А для того, кто еще на земле, приготовили пулю. А нам всё мало и мало. А мы всё не можем остановиться. Мы всё переживаем о том, что, когда опустим оружие, то потеряем связь с мертвыми. Бросим их в одиночестве в холодной могиле. Я часто слышал с обеих сторон, что кровь убитых товарищей, кровь погибших родных, не выпускает их из окопов. И гонит одних охотиться на других. Но нет. Она и так течет в наших жилах, их кровь. Наши павшие с нами. Они никуда не делись из сердца, в какую бы даль не ушли. Их можно всегда позвать и они не ответят отказом. И не нужно стрелять в живых, чтобы связаться с мертвыми. А потому пришло время оставить оружие. И, наконец, без страха войти в любой двор, зная, что тебе дано право на жизнь. Потому что много кого погубила война, а нам позволила жить. Позволила жить, если сможем... И мы будем жить. Потому что у нас одна Родина, за которую воевали наши деды. Потому что за нами 9 мая 1945 года — одна на все народы Победа ... Но если кто-то из нас примется торговать Родиной, если захочет вдруг драки в собственном доме, пускай ему не покажется мало, когда мы вновь вернемся к оружию. Чеченец, дай бог, чтобы в новый твой двор никогда больше не заглянула беда. Чтобы только по праздникам ты видел старые приметы войны. А с тем наемником, что за деньги стрелял по своим, мы еще обязательно не по-доброму встретимся. Будь он здоровее хоть стада быков...


Рассказать о статье


Вернуться к списку материалов