Язык как индикатор этнического менталитета

Каждая национальная культура есть результат проявленной деятельности национальной ментальности

Каждая национальная культура есть результат проявленной деятельности национальной ментальности, так как национальная культура не существует вне национального менталитета. Учёт изменения национального ментального фактора культуры позволяет не только отразить уже сложившееся состояние, возникшее в результате предшествующей деятельности, но и предопределённость возможного результата реально функционирующим национальным менталитетом. На севере Руси было полтора десятка слов, которые обозначали, определяли снег, его особенности, состояния. Пшеница - самая ранняя хлебная культура на земле, с которой человек познакомился еще до возникновения земледелия. У тюрков слово будай «пшеница» имеет десятки определений. Такое разнообразие названий, определений говорит о тонкой наблюдательности. Беднее словарь - слабее наблюдательность. Приведём ещё несколько примеров, показывающих семантическую неоднозначность оценки различными социумами внешне одинаковых понятий. Так, слово берёза имеет практически точный эквивалент во многих языках. Но слово берёза для русского человека является символом Родины, воспетым в песнях и стихах, тогда как кумыкское макъар, французское bouleau или немецкое Bırke не имеют подобной социально-эмоциональной коннотации. С другой стороны, слова кинжал и папаха имеют определённо большее значение для души дагестанца. При этом совершенно не обязательно, чтобы любой дагестанец носил папаху или кинжал; гораздо более важна гордость за то, что это «произведения» именно национальной культуры. Поистине интернациональным является в настоящее время слово sport как в смысле фонетики, так и морфологии (для многих языков), но по известным причинам более других оно «известно» англичанам. Слово вино для грузина имеет социально-эмоциональную коннотацию, тогда как для многих других народов это просто спиртной напиток. Таким образом, подтверждается связь лексико-семантического значения различных единиц и моделей языка с сектором «оценка» ментального алгоритма. Одной из доминантных черт кумыкского вербального коммуникативного поведения является коммуникативная неимпозитивность - недопустимость прямого воздействия на адресата, формируемая в результате регулярного использования стратегий вежливости, дистанцирования, удаления («негативной вежливости»), нацеленных на уменьшение коммуникативного воздействия на собеседника [6]. Для русской коммуникативной культуры, основанной на иных социально-культурных отношениях, оказание коммуникативного давления на собеседника во многих случаях является вполне допустимым и естественным. Данные различия сказываются на предпочтительности используемых коммуникативных стратегий, выборе языковых средств и особенностях синтаксической организации кумыкских и русских высказываний. Наиболее ярко коммуникативная неимпозитивность проявляется при выражении побуждения, когда коммуникант вынужден в той или иной степени оказывать коммуникативное давление на собеседника. В силу выше названных причин (уважение личной независимости каждого, недопустимость оказания коммуникативного давления на собеседника) кумыки при выражении побуждения предпочитают косвенно-вопросительные высказывания прямым, в результате чего эквивалентами русской модели Дайте, пожалуйста, еще один журнал являются равнозначные ей по степени вежливости кумыкские условно-императивные модели Ярай буса, бирдагъы бир журнал беригиз, являющиеся немаркированными средствами выражения просьбы в кумыкской коммуникации. Феномен вежливости, свойственный русскому этикету, является составной частью более универсальной психологической характеристики русских, которую можно определить как «некатегоричность». Эта черта находит разнообразные формы грамматического выражения в языке: косвенные формы выражения побуждения, устранение субъекта из соображений прагматической целесообразности. Ср.: рус. Будьте добры, передайте... Вы не скажете, где находится университет? И отсутствие подобных форм в кумыкском и дагестанских языках можно определить как «категоричность». За незначительный проступок, за беспокойство, просьбу, нарушение правил приличия говорящий извиняется, употребляя формулу извини(те). За действия, поступки, которые имели для адресата серьезные последствия или повлияли на его жизнь, говорящий извиняется, употребляя формулу прости(те). Дагестанский менталитет не различает данные коммуникативные ситуации, представленные в русской языковой картине мира. Весьма часто в стандартных ситуациях, в которых отрицательная оценка «запланирована», дагестанцы могут обходиться без извинений. «Отрицательный вопрос» может использоваться в качестве «вежливого приглашения» в русском языке (Не подскажете ли мне, где находится кумыкский театр?), что неуместно в кумыкском языке и говорит о «категоричности» ментально-психологической характеристики кумыка. Если сравнивать синтаксическую организацию кумыкского предложения с русской, то здесь также очевидна доминирующая кумыкская ориентация на субъект. Эквивалентами русских безличных предложений являются кумыкские личные предложения. Ср.: Хочется сходить в театр – Театргъа барма сюемен; Хочется пить – Сув ичме сюемен. Отражением индивидуалистического мировоззрения кумыков и коллективистского мировоззрения русских является тот факт, что в кумыкском языке, по сравнению с русским, доля «я» выше, чем доля «мы». Ср.: Мы с другом / Мы с Петром / Мы с вами - в русском языке и Мени къурдашым да, мен де (Мой друг и я) / Биз сени булан (Мы с вами) - в кумыкском. Уникальная система обращений ты/вы говорит о том, что уважение к личности и ее социальному статусу культивировалось у русских активнее и основательнее, чем дагестанцев. Зато в кавказском менталитете существует феномен чрезвычайно уважительного, почтительного отношения к родственникам и людям старшего возраста. Это почтительное отношение, очевидно, можно даже назвать культом, а уж считать кавказской культурно-этнической доминантой можно вне всякого сомнения. Так, у многих народов Кавказа младший брат не обращается к старшему брату или старшей сестре по имени. Для этого существуют специальные термины родства. Невестка, по старым обычаям многих народов Кавказа, не имела права называть по имени мужа, а также свекровь, свекра и т. д. Невестку близкие родственники жениха называют не по имени, а гелиним «моя невестка», алтыным «мое золотце», гюлюм «мой цветок», айдай «словно луна». Многочисленные подтверждения табуированию имен находим и в других этносах. Закрепление за именем определенной коннотации - это явление данной культуры, результат сложных ассоциаций, характеризующих именно данный национальный менталитет. В большинстве языков концепт брат не дифференцируется, деление родственников на старших и младших по отношению к говорящему не происходит. В русском языке существует слово брат, фиксирующее факт происхождения от общих родителей без конкретизации относительного старшинства. В случае необходимости эта конкретизация осуществляется путем присоединения соответствующих прилагательных: старший, младший. Кумыкская лексика фиксирует несколько иное отношение к этому вопросу, что, по нашему мнению, свидетельствует о специфике кумыкского склада мышления, отражающего национально-культурные приоритеты. Для кумыка оказываются слишком расплывчатыми и абстрактными фразы типа Он мой брат, Она моя сестра, поскольку на данном участке вербализации кумыкское языковое сознание не поднимается на такой уровень абстракции, как указание на происхождение от общих родителей вне зависимости от старшинства людей, связанных данным видом родственных отношений [5, с. 127]. Кумыкский язык располагает более дифференцированными видовыми обозначениями по отношению к концепту брат: агъа «старший брат», ини «младший брат» при отсутствии родовых по отношению к ним обозначений, не дифференцированных по признаку старшинства. По этой причине фраза у меня есть брат должна ставить кумыка в тупик, поскольку перекодировать их в свой ментально-лингвальный комплекс, а затем сформулировать их на собственном языке он может двояко: у меня есть младший брат / у меня есть старший брат. В кумыкском языке, как и в других тюркских языках, существует постоянная потребность соотносить любое имя или предмет с лицом: анам «моя мама», сюйгеним «моя любимая», уланым «мой сын» и т. д. В основе этой категории лежит идея обладания одного объекта другим. Хотя в системе личных имен трудно представить обладание предметом, т. к. сам носитель имени является его обладателем, в кумыкской антропонимике мы обнаруживаем показатели принадлежности первого и третьего лица: Абум, Агъавум, Агъайым; Агъасы, Мамасы, Абасы, Абусу. В менталитете тюркского человека изначально заложено стремление подчеркнуть принадлежность предмета определенному лицу. Без конкретизации такой принадлежности предметы как бы не существуют. Для тюркского менталитета все вокруг должно кому-то принадлежать. Отношения обладателя и обладаемого всегда были принципиально важными в социально-экономической жизни тюрков. Для славянского человека эти свойства предметов не столь принципиальны, поэтому семантическая доминанта принадлежности в русском языке не поднялась до грамматического обобщения [3, с. 307]. Наличие категории принадлежности в кумыкском языке (и в тюркских языках) формирует особую связь с окружающим миром, разделяя предметы на имеющие отношение к лицу и не имеющие никакого отношения к лицу. В наибольшей степени национальная специфика проявляется при анализе личных имен с прозрачной внутренней формой и имен, образованных в результате метафорических переносов. Имена с прозрачной мотивацией и имена-метафоры отражают образность мышления нации, которая является составной частью национального менталитета. Имена являют собой не предметы, но концепты, они ценностно окрашены. Бийке «госпожа» в именах Акъбийке «белая княгиня», Тавбийке «княгиня гор», Айбийке «лунная княгиня», Байбийке «богатая княгиня», Гьайранбийке «изумительная княгиня» представляет собой не столько физическую субстанцию, сколько духовную. Содержание понятий как формы познания объективной действительности одинаково для всех людей, независимо от того, на каком языке они говорят (в противном случае был бы невозможен полноценный перевод с одного языка на другой). Однако не одинаковы способы словесного выражения понятий в разных языках: для выражения одних и тех же понятий могут быть использованы разные образы-символы. Ср.: рус. ушко иглы - кум. иненигёзю «глаз иглы», чабрец - гийигот «трава для оленей», земляная груша (топинамбур) - ералма «земляное яблоко» и др. Как видим, кумыкский и русский языки не просто по-разному обозначают один и тот же предмет, а «отражают разные видения этого предмета, т. е. национальное видение мира» [4, с. 25]. Соответственно каждый народ (этнос), каждая лингвокультурная общность обладает своей национальной картиной мира, которая формирует тип отношения человека к миру, природе, другим людям, самому себе как члену этого общества, определяет нормы поведения, в т. ч. речевого поведения человека в обществе. Вся система тюркских языков, особенно система глагольных форм, не обходится без аспектуального и (или) модально-временного уточнения протекания глагольного действия. Такие аспектуально-модально-временные параметры действия, как достоверность/недостоверность действия, категоричность/некатегоричность действия, определенность/неопределенность действия, очевидность/неочевидность действия, возможность/невозможность осуществления действия, осознанная необходимость, обязанность выполнить то или иное действие и др., постоянно сопровождают глагольное действие и выражаются с помощью грамматических аффиксов (айтарман, айтмасман, берермен, бережекмен, айтгъандыр, геле бола и т. д.) В русском языке эти значения грамматически не значимы и выражаются по мере надобности с помощью модальных слов (вероятно, возможно, обязательно, оказывается и т. д.). Для носителя тюркских языков в этом проявляется особая ментальная психология. Даже если тюркский человек уверен, что то или иное событие наступит, он не будет это утверждать безоговорочно. Возможно, здесь присутствует религиозная подоплека, т. к. тюркский человек был всегда глубоко верующим человеком и он всегда во всем полагался на бога. Даже когда он говорит о каком-то свершившемся в прошлом событии или факте, то здесь также происходит уточнение с точки зрения достоверности/недостоверности. Достоверно он может утверждать только в том случае, если сам был очевидцем произошедшего; если же нет, то используется особая форма глагола, основное назначение которой заключается в сообщении о событии со слов другого, очевидца (> гёргендир, баргъандыр и т. д.) В менталитете тюркского человека заложена осторожность в изложении, стремление не брать ответственность за передаваемую информацию, предпочтение сослаться на кого-нибудь [3]. Наиболее чувствителен к социокультурным нормам общества грамматический строй языка, ибо он ближе всего к мышлению и поэтому точнее всего отражает менталитет нации, социополитический климат и культурно-этические ценности, характерные для той или иной нации. Сопоставление языков в этом ракурсе дает нам значительное число примеров различий в грамматическом строе, обусловленных различиями в культуре. Между тем, как отмечает А. Вежбицкая, эта область взаимодействия между грамматическим строем языка и культурой до сих пор не подвергалась серьезному изучению. В своей книге «Семантика грамматики» она приводит убедительные примеры такой взаимосвязи. По ее мнению, такая отличительная черта русского характера, как сосредоточенность на состоянии души и чувств, находит свое отражение в языке как в обилии глаголов, называющих различные эмоциональные состояния, так и в варьировании синтаксических конструкций типа: Он веселится - Ему весело; Он грустит - Ему грустно [1]. И, напротив, сдержанность в проявлении эмоций, характерная для дагестанцев, является причиной того, что даже те немногочисленные глаголы эмоционального проявления, которые имеются в языке, как правило, несут в себе отрицательный заряд. С другой стороны, аналитизм, свойственный дагестанскому менталитету, сосредоточенность на причинно-следственных связях, нашли свое отражение в большом количестве синтаксических конструкций со значением каузации. Таким образом, существуют языковые характерологические признаки определенной яркости для концептуализации ментальных признаков, представленных в данной полилингвокультурной ситуации носителями разных языков. Однако две особенности двух языков сами по себе - не повод для окончательных утверждений. К тому же, наш анализ сопровождался целым рядом допущений и упрощений. Действительность (лингвистическая и ментальная) намного богаче и сложнее. Поэтому использовать язык в качестве практического индикатора этнического менталитета следует очень осторожно, отдавая себе отчет в вероятностном характере любых полученных таким путем выводов и обобщений. Чтобы заметно увеличить эту вероятность, необходимо, как минимум, рассмотреть а) другие «ментальносопряженные» особенности кумыкского и русского языков; б) «ментальносопряженные» особенности других тюркоязычных и славянских языков. Полученные таким путем результаты позволят отнестись к подобным исследованиям с оптимизмом. То, что сделано в настоящей статье для обоснования актуальности сравнительного исследования ментальных особенностей в разных национальных картинах мира, - это первый и потому, может быть, несовершенный опыт исследования ментальных свойств кумыков и русских на языковом уровне в полилингвокультурной ситуации Дагестана. Однако мы твердо убеждены в плодотворности предлагаемого пути познания ментально-культурологических особенностей языковой картины носителей данных языков. Несомненно и то, что коллективные усилия в этом направлении могли бы привести к весьма существенным и перспективным результатам.

Литература 1. Бурас М., Кронгауз М., Вежбицкая А. Семантика грамматики (обзор). - М., 1992. - С.91-221. 2. Дербишева З.К. Грамматика языка и национальный менталитет // XI Международный конгресс исследователей русского языка. Русский язык: исторические судьбы и современность. Труды и материалы. - М., 2004. 3. Дербишева З.К. Национальный менталитет и его отражение в языке 59. 4. Закирьянов К.З. Отражение языковой картины мира в языковом сознании билингва // Язык и культура. - Уфа, 1995. 5. Корнилов О.А. Языковые картины мира как производные национальных менталитетов. - М., 2003. 6. Ларина Т. В. Категория вежливости в английской и русской коммуникативных культурах. - М., 2003. - С. 115-120 


Рассказать о статье


Вернуться к списку материалов